anfim_mon

Biserica OrtodoxaTraditionala din Moldova de stil vechi.


Previous Entry Share Next Entry
anfim_mon

Анатомия следствия: предположения, предпосылки и факты

Анатомия следствия: предположения, предпосылки и факты

Подводя итог этого обзора дела «Иноческого братства князя Даниила», можно утверждать: механизм его создания ясен. В первых допросах, когда еще записывали ответы самого архиепископа Феодора, он нигде не проявил слабости, не попытался облегчить свою участь, не поддался на провокации следователя. Никаких «живых» показаний архипастыря в этом деле нет, тем более в последних «допросах». Владыке иногда приходилось подтверждать что-то, да и то только тогда, когда его «уличали» его же письмами. Информация, в которой он «признавался», была на уровне «приезжал к нему человек или не нет». Ни одно имя на следствии им названы не были. Всё взято из переписки, попавшей в руки следователей, или из допросов других людей.

С «протоколами допросов» отца Симеона вопросов еще больше: почти все они (как в деле № П-7014, так и в деле № П-8151) — это лишь напечатанные на машинке копии без подписей. Неизвестно даже, дожил ли отец Симеон до дня своего «расстрела» 17 сентября 1937 года. По крайней мере в документах дела есть справки, что все подследственные находились и были расстреляны в Ивановской тюрьме, и только один отец Симеон почему-то оставался во Владимирской и был якобы расстрелян там в тот же день. Как следователи допрашивали почти одновременно людей в тюрьмах разных городов? Почему отца Симеона не перевезли, как всех, в Иваново? Ведь не из-за опасения потревожить больного человека!

Один из исследователей дела архиепископа Феодора в качестве аргумента, свидетельствующего против иерарха, называет дополнения, которые владыка якобы «своей рукой» сделал в последнем допросе. По его мнению, они показывают: архиепископ Феодор давал показания или по крайней мере читал написанное следователем в сознательном состоянии и активно пытался бороться за свою жизнь. Но при внимательном прочтении становится ясно: эти дополнения незначительны и даже бессмысленны. Например, после «мы» вставлено «и другие оппозиционеры». Или вместо «прихожане» — «активные прихожане». Эти вставки совершенно не облегчают «вину» архипастыря, но зато они были очень нужны следователю, чтобы состряпанные им «признательные показания» выглядели как можно более убедительными для своего руководства.

В последнем «допросе» архиепископа идет список «контрреволюционной организации», который почти без изменений взят из допросов Голубцова и к которому добавили имена митрополитов Кирилла и Иосифа и других из «допросов» отца Симеона (тех самых копий без подписей). Так следователи смогли убить сразу несколько зайцев: во-первых, расстрелять наконец наиболее значимых оппозиционных архипастырей, во-вторых, создать и «разоблачить» «всесоюзный контрреволюционный заговор церковников» и, в-третьих, замарать при этом имена уважаемых в Церкви людей.

Прошедший следствие и лагеря (правда, уже после войны) ныне здравствующий Алексей Петрович Арцыбушев рассказывает, как его следователь, показывая ему на обложку дела, говорил: «Видишь, что написано? “Хранить вечно”. Мы ваших попов так замажем, что вовек не отмоются!» И об этом недопустимо забывать.

Коллективная амнезия двадцать лет спустя

Итак, при подробном и тщательном рассмотрении следственных материалов в хронологическом порядке со всей определенностью можно сделать вывод: владыка Феодор никаких «признательных» показаний не давал, а последние допросы целиком и полностью написаны следователями. Но оставался вопрос с подписями владыки Феодора под этими «протоколами». Для графологической экспертизы недостаточно образцов почерка владыки в последние годы его жизни: в деле не осталось его писем того времени, всё уничтожено. Полагаться же на данные экспертизы, которая не может с достаточной степенью уверенности гарантировать правильность своих выводов, недопустимо. Остается только предполагать, как могли быть получены эти подписи — под пытками или каким-либо обманным путем.

О том, что «признательные показания» владыки Феодора — одна из самых грубых следственных фальшивок, утверждали многие исследователи этого дела, в том числе автор жития архиепископа Феодора монахиня Зарубежной Церкви Иоанна (Помазанская) и автор многих статей и книг по истории Церкви этого периода доцент ПСТГУ священник Александр Мазырин. Но в последнее время обнаружены новые доказательства того, что это следственное дело даже на общем фоне 1937 года сфабриковано очень грубо.

Как уже говорилось, даниловским делам предшествовало владимирское дело 1936 года, по которому проходил в числе других архиереев епископ Афанасий (Сахаров) — постриженик и близкий по духу владыке Феодору человек. С него, можно сказать, и начались все даниловские дела, потому что именно в материалах этого дела в мае-июне 1936 года владыка Феодор и архимандрит Симеон с частью братии были названы крайне правой контрреволюционной организацией церковников. Но самое главное: эти дела вела одна и та же группа следователей НКВД во главе со старшим лейтенантом Новиковым. В 1936 году еще не был отдан приказ о полном уничтожении Церкви, поэтому примерно за те же обвинения, что годом позднее, приговаривали «всего» к пяти годам лагерей, а не к расстрелу. Благодаря этому владыка Афанасий смог оставить нам свидетельства того, как эта группа следователей «работала», вела дела.

Первое, что приоткрыло «тайны следствия», — заявление епископа Афанасия народному комиссару внутренних дел СССР от 2 марта 1939 года: «Все следствие велось крайне тенденциозно, — пишет епископ Афанасий. — Мои показания следователь Новиков не записывал точно с моих слов, а формулировал их так, что получался совершенно иной смысл. Например, простое перечисление фамилий в ответ на вопрос: “Кто мои знакомые?” принимало такую приблизительно формулировку: “В состав возглавляемой мной организации входят такие-то”. По этому поводу я подал в конце следствия подробное заявление. Мне не было дано очной ставки с моими так называемыми однодельцами Гумилевским и Смирновым, показания якобы которых зачитывал следователь. В результате всех искажений моих показаний и тенденциозного освещения самых невинных обстоятельств (как чаепитие на именинах), мне дано 5 лет заключения в ББК. Подробнее о всем в жалобе Верховному прокурору СССР, поданной в мае 1937 г., никакого ответа на которую до сих пор не имею»23.

А в 1957 году епископ Афанасий «от данных им в 1936 году показаний уже полностью отказался, заявив, что его показания были записаны неправильно, так как он ранее ничего не слышал о так называемой платформе “ссыльного епископата”»24, а эта формулировка очень часто упоминается в его «протоколах допросов». Если епископ Афанасий ничего не слышал о формулировке, на которой построено всё его дело и на каждом листе которого стоят его подписи, закономерен вопрос: его ли это подписи.

Совсем недавно в деле № П-5328 был найден еще ряд неопровержимых доказательства полной фальсификации следственных дел 1937 года архиепископа Феодора, архимандрита Симеона и других даниловцев, которыми, еще раз напомним, занималась группа одних и тех же следователей.

В конце следственного дела № П-5328 подшиты протоколы допросов 1958–1959 годов. Дело в том, что, когда во второй половине 1950-х годов пошел процесс реабилитации незаконно репрессированных в 1930-е, люди начали возвращаться из лагерей и ссылок. Вернулись и оставшиеся в живых даниловцы, и некоторые стали хлопотать об официальной реабилитации. В 1958 году одна из осужденных по делу архимандрита Симеона, Александра Туловская, подала заявление о снятии с себя судимости. Теперь уже органы УКГБ разыскивали оставшихся в живых по даниловским делам осужденных и свидетелей и еще раз опрашивали их.

Проходивший по делу владыки Феодора Серафим Голубцов в 1959 году сначала подтвердил свои показания 1937 года, что даниловские монахи создавали тайные церкви и в них служили, не признавали официальную Церковь, были антисоветски настроены. Но потом начал оправдываться: мол, о том, что они были контрреволюционерами, он говорил под нажимом следователя. При этом людей, имена которых были в его допросах, он не помнил! И самое главное его заявление: «О фигурирующей в моих показаниях формулировке: “контрреволюционная платформа ссыльных епископов” — мне ничего не известно. Эта формулировка принадлежит не мне, а органам следствия. Об организации на квартире Холмогорова антисоветских собраний мне не известно, и я показаний об этом не давал. На такой записи в протоколе настоял следователь, который категорически заявлял, что сборища участников контрреволюционной организации не могут не быть антисоветскими. Я не стал оспаривать его мнение, которое он и записал в протокол… Утверждать, что они имели целью борьбу против Советской власти и строительства социализма в СССР — я не могу, так как не имею к этому оснований. Мои показания по этому поводу на следствии в 1937 году необоснованны и были внушены мне следователем»25.

Вот это и называется «дать нужные следствию показания», и за это Серафим Голубцов, единственный из всех арестованных по этим делам, как выяснилось на его допросе в 1959 году, был отпущен уже в марте 1937 года. Притом что в основном от своих показаний против даниловцев Голубцов не отказывался, все-таки он не помнил такой формулировки, как «контрреволюционная платформа ссыльных епископов» (так же, как и святитель Афанасий), хотя она постоянно присутствовала в его показаниях, что может означать, что подделывались и его допросы. И так же, как и многие другие из участников этого следствия 1959 года, не помнил, чтобы он участвовал в очной ставке.

Келейница архимандрита Симеона (Холмогорова) Виноградская в 1959 году свои показания и подписи под ними объяснила так: «Подписи в этих протоколах учинены мною, однако свои показания о том, что я якобы входила в состав какой-то контрреволюционной организации церковников подтвердить не могу, так как ни в какую контрреволюционную организацию я никогда не входила. На следствии в 1937 году я оговорила себя. Что касается моих подписей в протоколе допросов, то могу пояснить, что эти протоколы я подписывала не читая, так как следователь мне говорил, что если я их не подпишу, то мне же будет хуже, а дело от этого не изменится»26.

Как заявила свидетель Малютина, указанные в протоколах допросов следователи Каллистов и Семенов ее не допрашивали: «Подписи на протоколах допросов от 18 февраля и 3 апреля 1937 года мне предъявлены и их я внимательно рассмотрела. Эти подписи напоминают мои, но мной ли они сделаны, я утвердительно ответить не могу, поскольку, еще раз повторяю, что Каллистовым я не допрашивалась. Семенова же я вообще не припоминаю». А свидетель Александрова вообще категорически заявила, что ни по какому делу церковников ее не допрашивали, но «был случай, что я однажды по просьбе бывшего начальника Киржачского РО НКВД Каллистова подписала не читая один протокол в отношении своей соседки — бывшей монашки Демидовой. Каллистов мне тогда объяснил, что протокол нужен им для дела, что “его ребята всё сделали”, что протокол правильный и нужна только моя подпись. Упомянутый протокол был мною подписан. Других протоколов допроса я не подписывала, и меня ни о ком не допрашивали. Подписи в предъявленных мне протоколах допроса от 9 января и 20 февраля 1937 года не мои. Считаю, что они подделаны. Таких показаний я не давала и их не подписывала»27.

Многие говорили о том, что у них не было никаких очных ставок. А в деле они есть, да еще и с подписями! Отец Михаил (Карелин; †2003) также говорил в личной беседе, что очной ставки с владыкой Феодором у него не было, а в деле опять же она есть с подписями и отца Михаила, и архиепископа Феодора под каждым абзацем. Всё это убедительно доказывает: подделка и самих протоколов допросов, и подписей под ними широко практиковалась и в деле архимандрита Симеона, и, конечно же, в деле архиепископа Феодора, которое вели всё те же следователи всё теми же методами. Если показаниями 1959 года письменно подтверждаются подделки показаний и подписей даже свидетелей, что уж говорить о подписях гораздо более важных — обвиняемых, да еще и архиереев!

Архиепископ Феодор (Поздеевский) полностью реабилитирован, окончательно — в 1992 году. Одинадцатью годами ранее Русская Православная Церковь Заграницей причислила владыку Феодора к лику мучеников. Однако в Святцах общецерковного почитания его имени нет. Основной мотив: он подписал протоколы, а значит, не выдержал давления, оказался сломлен следствием и оклеветал себя и Церковь в целом. Но если протоколы допросов не вызывают доверия, как на основании всей этой лжи можно делать вывод о поведении подсудимых на следствии? Если неопровержимо доказано, что именно эта группа следователей запросто подделывала подписи и что у них даже имелся достаточно профессионально справлявшийся с этим специалист, то вряд ли уже можно считать, что именно это следственное дело может бросить теньна честное имя влиятельного и уважаемого архиерея времен тяжелейших гонений на Церковь.


?

Log in

No account? Create an account